.RU

Очерк второй Чтобы понять - Михаил Михайлович Бахтин, или поэтика культуры. (На путях к гуманитарному разуму)


^ Очерк второй
  • Чтобы понять.

    Книги имеют свою судьбу... Книги Михаила Михайловича Бахтина имеют судьбу высокую и мучительную — из огня да в полымя.

    Они вошли в широкий культурный оборот через двадцать, тридцать, а то и сорок лет после своего создания (если не исчезли совсем). Сразу ощутилось, что в нашем духовном мире возник новый, громадный континент, новая часть света. И — почти также быстро — эти книги, подобно шагреневой коже, ссохлись и сжались в прихотливом гуманитарном сознании до двух-трех фразеологизмов, опознавательных значков: «диалог», «амбивалентность», «смеховая культура». Вот, пожалуй, и все. Для идей Бахтина это было особенно губительно: в его книгах сложная плотная связь понятий, образов, размышлений, сопоставлений, сама стилистика его речи неотделима от тех или иных «терминов», да и терминов, собственно, в книгах Бахтина вообще нет. Есть цельные и неделимые произведения. Но судьба продолжала вершиться. Сознание, раздраженное общими местами, которые оно само и произвело на свет, встречает имя Бахтина недовольным брюзжанием: «Бахтин? Ох, и надоел он со своим «диалогизмом», «амбивалентностью», «смеховой культурой». Как это все узко, неточно и, главное, — двусмысленно»...

    Думаю, такая судьба книг Бахтина не случайна и не капризами моды объяснима. Дело в том, что эти книги совершенно невозможно понять вне определенного контекста и определенного замысла.

    Правда, дело не только в непонимании самом по себе. Корень — в другом. Заклятье шагреневой кожи действует потому, что единый замысел бахтинских книг внутренне неприемлем (интуитивно или сознательно) для многих его читателей. Тут уж ничего не поделаешь.

    Но, предполагаю, что существует читатель, приемлющий и насущно ждущий Бахтина. И вот вместе с этим читателем надо всерьез продумать общий контекст и единую мысль «Проблем поэтики Достоевского», «Автора и героя», «Творчества Франсуа Рабле».

    Здесь наиболее существенны два момента.

    Первый очерк («Начало Бахтина») был посвящен первому моменту: органичной включенности идей Бахтина в культуру начала века, в исходный пафос культуры и, вместе с тем, несводимости идей Бахтина к общим реалиям этого века, к «источникам», «влияниям», «эволюции».

    Второй момент, без которого понять работы М. М. Бахтина невозможно, это — сама неповторимость и «странность» работ Бахтина, смысл той «несводимости», что был намечен выше. В этом плане будет продуман уникальный (и зачастую — трудно определимый) вклад Бахтина в современную культуру.

    Ядро этого вклада уже на первых страницах моей работы было определено так: раскрытие всеобщности, и даже — онтологической всеобщности — гуманитарного мышления;

    и — добавлю сейчас — творческая жизнь в самой стихии этой всеобщности. Бахтин — это не только «о всеобщности...», это — органичная реализация — в самом движении, в самой подоснове бахтинского разума — такой, казалось бы, невозможной, всеобщности и конкретности гуманитарной мысли.

    Но, чтобы более наглядно выявить эту всеобщность, в предлагаемом очерке будет и дополнительный поворот: размышление о том «речевом жанре», в котором работал Бахтин.


    I. Гуманитарное мышление М. М. Бахтина


    Определение, вынесенное в заголовок, звучит как-то несуразно и неопределенно. Но я не могу сейчас найти лучшего для того, чтобы наиболее целостно и полно определить (в бахтинском смысле этого слова) все то новое и текстом завершенное, что сделано Михаилом Михайловичем Бахтиным и что может охарактеризовать его вклад в культуру XX века.

    Конечно, более традиционно и спокойно звучали бы такие — к примеру — определения:

    «Философская антропология М. М. Бахтина»; или —

    «Культурологическая концепция М. М. Бахтина»; или —

    «Диалогизм и понимание культуры в творчестве М. М. Бахтина»; или —

    «М. М. Бахтин — филолог и теоретик культуры»...

    И т. д., и т. п.

    Каждое из таких определений было бы вполне достаточным и всеобъемлющим. И однако...

    Во всех этих определениях было бы утрачено нечто, на мой взгляд, существеннейшее для понимания мыслей и идей нашего философа (скажем, пока, — так...), для понимания особой и странной «цельности» (...открытости), характерной для этих воззрений.

    Вдумаемся, что именно коробит наше внимание и слух в исходном определении.

    Предполагаю, что, прежде всего, — два момента. Во-первых, сама неадекватность понятия «мышление» в качестве характеристики итогов творчества мыслителя, в качестве общей оценки результатов его деятельности (произведений), отстраненных от него самого, от его субъектной, личностной незавершенности, от его потенции. Мышление — мышлением, но ведь оно должно сосредотачиваться и отстраняться от автора в чем-то жанрово определенном, — в «философии», в «теории культуры», «текстологии» и т. д. Не так ли?

    Как утверждал сам М. М. Бахтин: «Мы говорим только определенными речевыми жанрами, то есть все наши высказывания обладают определенными и относительно устойчивыми типическими формами построения целого" (Эстетика..., с. 257)47.

    Если же мы хотим определить особенность того, что сделал (сказал) Бахтин вне того жанра, в котором он воплощал свою мысль, если мы хотим говорить о мысли, как она существует до ее воплощения, или если мы хотим увидеть сквозь воплощенное слово — авторскую интенцию мысли, то — о чем нам, собственно, говорить — о диффузной, биографической, авторской нацеленности?

    Оказаться «по ту сторону текста» (книг Бахтина)? Но ведь именно пафос работы в тексте и составляет, — об этом еще много придется размышлять, — одну из философских основ всей деятельности Бахтина.

    Так почему же «мышление Бахтина»?… Не противоречит ли этот подход, — с преодолением законов «речевого жанра», в котором работал Бахтин, и с преодолением законов «текста», смысл которого так тщательно выявлял Бахтин, — самой сути идей Бахтина во всей их целостности и отстраненности?

    Пока лишь сосредоточу эту трудность и странность намеченного здесь подхода и сформулирую такое утверждение: в предлагаемом определении я стремлюсь выявить одну из решающих особенностей всей концепции Бахтина. М. М. Бахтин полагает, что мышление гуманитария должно осуществляться в пределах определенного речевого жанра (1), — что оно должно постоянно выходить за пределы этого жанра, — в бесконечность общения с иными жанрами и формами «построения целого» (2). Мышление гуманитария имеет и должно иметь дело только с текстами, должно осуществляться в плоскости текста (1), — оно должно осуществляться на выходе из текста, на границе текстов, в авантюре диалога с внетекстовым автором текста, с бесконечным контекстом культуры, контекстом, нацело втягиваемым в данный текст, — нацело выходящим за его (этого текста) пределы (2).

    Это требование к гуманитарию («истинный гуманитарий должен»...) М. М. Бахтин раньше всего осуществляет по отношению к самому себе.

    Его мышление — об этом я еще скажу детальнее — не укладывается, принципиально не укладывается ни в один «жанр» («антропология» — «философия» — «филология» — «лингвистика» — «литературоведение» — «культурология»...).

    Его работа в тексте — в тексте Рабле или в тексте Достоевского — ни на йоту не выходит за пределы этого текста, — втягивает в этот (один!) текст, в его внутреннее бытие все тексты мировой культуры, ставит этот текст в центр мировой культуры, понимает этот текст как единственный смысл и исток мировой культуры («диалога независимых культур»). И одновременно вся эта работа идет на границе текстов, вся ориентирована на внетекстовый смысл, вся обращена к личности автора... И так — с каждым текстом, — в предположении невозможного многоцентрия, бесконечноцентрия культуры. «Центр вселенной везде; окружность — нигде» (Дж. Бруно).

    Античная, возрожденческая, нововременная культура осмысляются Бахтиным в точке «Гаргантюа и Пантагрюэля», в точке карнавальной амбивалентности. В этой точке все они имеют только карнавальный смысл (иначе они вообще лишены смысла).

    Но, вместе с тем, все эти культуры осмысляются в точке, именуемой «Романы Достоевского», в точке внутритекстового, внутрисловного диалогизма. И сразу же все перестраивается; диалог культур закручивается вокруг другого центра, вокруг другой темы, другого последнего вопроса человеческого бытия; все культуры полностью изменяют свой смысл, свой замысел...

    Эти два всеобщих диалога культур М. М. Бахтин сумел осуществить.

    Но вот и еще один центр, еще один общекультурный диалог:

    «Роман воспитания». Эту перефокусировку мировой культуры (спора культур) Бахтин осуществил не полностью. Точнее, эта работа была им осуществлена и завершена, но она исчезла в глубинах Издательства, в трагедиях второй мировой войны; лишь один отрывок одного из черновиков сохранился в архиве автора и был опубликован в 1979 году в «Эстетике...» — «Роман воспитания и его значение в истории реализма».

    Замечу только, что все очерченное здесь полицентрие тяготеет к одному культурному центру — к истории романа, романного слова («жанра»). Можно предположить, какие возможности открываются в переходе к другим культурным вселенным...

    Но вернемся к нашему исходному определению целостного итога деятельности Бахтина: «гуманитарное мышление».

    Этими словами я хочу заранее направить внимание читателя на удивительный феномен: произведения М. М. Бахтина — такой «итог», такой текст, который — уже по замыслу — должен быть незавершенным, выходить за свои пределы (пределы жанра...), должен иметь смысл «ответа» на иной текст, — «вопроса» к иному тексту; то есть должен обладать формой мышления, как это ни парадоксально звучит.

    Ведь то, что я сейчас набросал как некую странность творчества Бахтина, есть, сказанное «иными словами», определение сути... мышления вообще (I?) (которое, правда, — до Бахтина — никогда не выступало в качестве особого «жанра»). Это ведь как раз мышление должно определяться как нечто большее, чем оно само, поскольку тот предмет, о котором я мыслю, должен входить внутрь определения того, что есть мысль... как нечто «вненаходимое» (любимое слово Бахтина), как нечто, самим мышлением определяемое в качестве «немышления». И еще. Ведь это как раз мышление должно определяться так, чтобы субъект мысли (тот, кто мыслит...) входил внутрь определения мысли (мысль о мысли; мысль, которая мыслит...) и, вместе с тем, выходил за пределы мысли (тот, кто мыслит, должен — по определению — быть вне мысли, должен быть способен изменять мысль, сомневаться в ней, соотносить мысль с немыслью, с бытием, то есть должен сам обладать статусом не мысли, но — бытия...)

    Я залез глубоко в философские дебри48, но читателю приходится здесь пойти на все напряжение философского размышления, ибо без такого напряжения мы не войдем в слово и дело М. М. Бахтина.

    Мы начнем толковать это «слово и дело» как культурологию, или антропологию, или... и т. д., и т. п. И сразу же все будет смято и искажено.

    Ну, а если отбросить излишние философские мудрености (излишние, впрочем, лишь после того как они были сформулированы), то мою мысль — в исходном определении — можно изложить достаточно просто: важнейшим делом М. М. Бахтина является его участие в том изменении типа мышления, стиля мышления (и гуманитариев, и естественников), которое происходит в XX веке. Именно так: не некий вклад в «культурологию», или в «филологию», или в «изучение творчества Достоевского» особенно значим в наследии Бахтина, но та провокация иных «фигур» мышления, иных «единиц» мышления, что осуществлена автором «Проблем поэтики Достоевского» (осуществлена, конечно, для тех, кто имеет уши и у которых отверсты глаза); та провокация, что сама спровоцирована была реальными сдвигами мышления («форм мышления») на грани XX века, в первую четверть XX века. В этом отношении дело М. М. Бахтина — не столько итог, сколько существеннейший и сознательнейший симптом неких иных, «вне-текстовых» (вне текста работ Бахтина происходящих) трансформаций.

    Здесь есть еще один оттенок, еще одна причина того, что мое определение: «гуманитарное мышление Бахтина»?— воспринимается как нечто «неправильное», «несуразное».

    Понятие «мышление» правильно звучит как всеобщий атрибут «человека вообще», — без персональной закрепленности. Но, в крайнем случае, наш слух согласен на «мышление эпохи», «мышление, характерное для какой-то отдельной культуры», или что-то еще в этом роде... Но — «мышление Бахтина»? Или — даже — «мышление Ньютона», «мышление Эйнштейна»? «мышление Канта»? Ведь это — абсурд. Нет у Канта особого «мышления», можно лишь говорить, к примеру, — об особой степени развития («в Канте...») общечеловеческого мышления, об его особой направленности, особой точке приложения, особом методе решения тех или иных логических трудностей, наконец, — о тех «произведениях» или сферах знания, в которых по-особенному воплотилась реальная работа кантовской мысли: «Критика чистого разума», «этическая теория Канта»... и т. д.

    Но я не случайно сформировал этот странный оборот «...мышление Бахтина», — настаивая (без всяких метафор) на такой бессмыслице: на возможности определять всеобщее (мышление) как атрибут особенного (точнее — уникального, единственного) субъекта, то есть в данном случае филолога Михаила Михайловича Бахтина, но, значит, — вот где парадокс зарыт, — и переопределять это всеобщее (ответ на вопрос, «что есть мысль...») по отношению к другому особенному (уникальному) субъекту. И я настаиваю (пока в форме предположения), что такое парадоксальное определение выражает некоторые неповторимые особенности деятельности Бахтина, некоторые неповторимые черты его «гуманитарной концепции» и некоторые неповторимые черты тех поворотов, что происходят в мышлении XX века.

    Все эти рассуждения относились пока что к первому моменту, коробящему наше внимание в моем исходном определении «вклада» Бахтина в культуру XX века.

    Этот первый момент: странность самого понятия «мышление» для определения «вклада», «итога», отстраненного от «жизни и творчества» и — не могущего быть отстраненным («мышление Бахтина»). Но, обратите внимание, — все эти несуразности вылезли на свет, когда я, вслед за Бахтиным, говорил о «мышлении вообще», как о мышлении гуманитарном.

    Так вот, второй момент, который должен (по моему предположению) коробить внимание читателя в исходном определении (заглавии) это сам фразеологизм: «гуманитарное — мышление». Во всяком случае, мой собственный взгляд и мою интуицию до сих пор коробит какое-то неуклюжее сочетание «особенного» (в прилагательном) и «всеобщего» (в подлежащем).

    Разве не является мышление чем-то всеобщим, единым (в логике своей) и для гуманитария, и для естественника; чем-то, по-единому отличным — от эмпирии, от чувств, от эмоций, от восприятия, от представления и т. п.?

    Конечно, не особенно внимательно прислушиваясь к «логической интуиции» (может быть, это синоним «логической культуры»?), я могу безоблачно определить некое «мышление» как «гуманитарное». Будем рассуждать хотя бы так: исходное (всеобщее), — теоретическое человеческое мышление, обращаясь на гуманитарный «предмет», — «на» человека, или — на текст, просто получает некоторые послабления, не утрачивая своих всеобщих определений как научно-теоретической мысли. Оно становится менее точным, более образным, разрешает себе больше эмоций и воображения, с большим трудом поддается практической проверке и т. д. и т. п. Оно, если так можно выразиться, сдвигается на спектре человеческого духа, — чуть дальше от излучений «чистой мысли», — чуть ближе к излучению «чистого чувства», — эмоции, сочувствия, сообщительности. В таком понимании «гуманитарная мысль» уже не совсем мысль...

    Можно рассуждать и иначе. — Гуманитарная мысль и естественнонаучная мысль — две разновидности, два ответвления «мысли вообще». Так мы рассуждаем в том случае, если не настроены отождествлять мысль с «естественнонаучной» мыслью, или — мыслью «математической»; если мы настроены в понятие «мысль» включить лишь то общее, единое, корневое, что свойственно и мысли гуманитарной, и мысли естественнонаучной, что следует взять «за скобки» или что служит основанием (истоком) и такой и иной мысли.

    Можно, конечно, рассуждать и так, и эдак.

    И все же определение «гуманитарное мышление» в чем-то неуравновешено. Что-то здесь надо додумать. Как-то не укладывается эта «связка» в родо-видовое определение, она скорее воспринимается как нечто невозможное, поскольку мысль — это такой «род», который не терпит видового обособления, не знает видовых отличий. Или мысль всеобща, или она не мысль. И все. В таком толковании мысль гуманитария — форма возведения своего особенного «предмета» (кавычки эти поможет нам понять М. М. Бахтин) в статут всеобщего. — Если в этом «предмете» остается нечто особенное (как видовое отличие, или как-то там еще...), а не чисто всеобщее, не только всеобщее, это просто означает, что мы этот предмет недопоняли, не доосмыслили; это означает, что мы «недоумки». Но если мы все же настаиваем на своем определении и не хотим быть недоумками, то наше утверждение предполагает (подчинимся логической интуиции человека XX века), что гуманитарное мышление остается (впервые становится) мышлением, только будучи — становясь — всеобщим, единственным, всеобъемлющим. Или, иначе: сказав «гуманитарное мышление», мы (неявно) предполагаем, что гуманитарий создает (раскрывает) смысл какого-то странного, особенного всеобщего, которое будет не разновидностью естественнонаучной всеобщности и не разновидностью «всеобщего как такового».

    Нет, словосочетание «гуманитарное мышление» невольно — мы дальше сделаем это вольно, — тащит нас к иному пониманию самого мышления, к пониманию «иного мышления». Это как с полицентричностью в исследованиях Бахтина;

    помните, спор вокруг того или иного «последнего вопроса» бытия коренным образом изменяет весь всеобщий смысл человеческих культур, человеческой культуры...

    И вот хотелось бы, чтобы словосочетание «гуманитарное мышление» было понято как нечто несуразное, неуравновешенное, чтобы оно раздражало мысль читателя до такой странной гипотезы: сказать, что «вклад» Бахтина в культуру XX века есть гуманитарное мышление, — означает признать, что те изменения в мышлении, которые провоцирует Бахтин и симптомом которых его творчество является, — изменения эти знаменуют возведение в статут всеобщего («особенного всеобщего»), в статут особенного разума — особенностей мышления гуманитарного, особенностей гуманитарного «предмета»49.

    Не скрою. В таком пожелании есть некая хитрость. Только мысль, уже раздраженная мыслью, словом, текстом, работами Бахтина сможет до такой степени быть возбужденной словосочетанием «гуманитарное мышление». Мысль, еще не прошедшая бахтинской школы (или какого-то ее аналога), сможет проглотить предлагаемое словосочетание довольно легко, разве что с чувством некоторой некорректности, несуразности. Так что я понадеялся тут на своеобразную обратную связь: только поняв Бахтина, возможно его... понять достаточно глубоко, с достаточной степенью осмысления проблем. Но все же моя хитрость — хитрость лишь отчасти.

    Прежде всего потому, что уже первое наше запинание над исходным определением («гуманитарное мышление Бахтина»), преткновение у первой трудности, — «как это возможно понятие мышления сделать определением текста, жанра, то есть целостного итога этого мышления» — уже это преткновение подготовило особую внимательность читателя ко второму камню преткновения, — к удивлению перед странностью самого словосочетания «гуманитарное мышление» (как невозможного (или ненужного) соединения «особенного» и «всеобщего»).

    Во всяком случае, по моему замыслу, в сопряжении и взаимовзвинчивании двух этих трудностей у читателя как раз и может (должно?) возникнуть предположение, пока еще априорная гипотеза: возможно, что именно возведение «гуманитарности» во всеобщее, в мысль, — и объясняет основной смысл «вклада» Бахтина в науку или — говоря вслед за Аверинцевым и Бахтиным — в «инонаучное знание» XX века.

    Иными словами, словосочетание «гуманитарное мышление» сформировано здесь как бы «впервые» (для определения особенностей «жанра» работ М. М. Бахтина), чтобы навести читателя на идею: «мышление» как особый «речевой жанр» (?), как форма диалога (скажем мы позднее) и есть феномен тех решающих изменений в логике мышления, в типе рациональности, которые связаны с возведением гуманитарного мышления в статут всеобщности, — тех изменений, что отличают пафос разумности XX века, отличают сквозной пафос работ М. М. Бахтина.

    И тогда возможно, что все то, что было сказано в «первом пункте» наших сомнений, объясняется всеобщностью гуманитарного мышления Бахтина? Возможно, что и «невместимость» работ Бахтина в один «речевой жанр» объясняется их — осмысленной — гуманитарностью? Ведь естественнонаучно-теоретическое мышление, оставаясь всеобщим, все же вполне делится на «жанры»? «физика», «математика», «химия», «биология» и т. д., а в гуманитарном знании такое напрашивающееся деление: вот это — литературоведение, а это — лингвистика... уничтожает саму возможность мышления... Возможно, этим же объясняется неотделимость «итога» (данное произведение) от субъекта, невместимого в этот итог? Возможно, и превращение «познания», — на наших глазах, вживе, в самих книгах Бахтина, — в нечто иное, в «общение» (в общение с Достоевским и его героями; с Франсуа Рабле и с Гаргантюа) также имеет этот исток: всеобщие определения гуманитарного мышления, — столь рефлективно и сознательно осмысленные (= заново изобретенные) М. М. Бахтиным?

    Предположим теперь, что все эти первоначальные вопросы действительно возникали в сознании читателя, и продумаем — на этой основе — более внимательно, уже вместе с Бахтиным, в его текстах, почему идею (речь и мысль) Бахтина нельзя вместить в один какой-то речевой жанр (или — в их сумму), если, правда, не заключить, что этот один «жанр» — само гуманитарное мышление, — в его целостности, всеобщности, единственности, в его взаимопереливах.

    * * *

    Здесь я на краткое время выйду за пределы своей основной задачи — реконструкции диалогизма Бахтина и скажу нечто только от себя:

    Когда я утверждал, что М. М. Бахтин раскрыл истинную всеобщность гуманитарного мышления, то в этом утверждении была некая неточность. В свете моих логических представлений надо было сказать иначе.

    Пока новое мышление, новый Разум, назревающие в XX веке, еще определяются как гуманитарные, до тех пор это — всеобщность кануна Нового разума. Это — новое всеобщее (мышление), как оно может быть увидено и понято в горизонте сознания. В генезисе.

    Но вот в горизонте логики, то есть понятый вне генезиса, понятый в собственных философско-логических определениях этот «не-гносеологический» разум уже теряет свою непосредственную связь с идеей гуманитарности, он саму эту гуманитарность должен обосновать, понять ее в ее небытии, предбытии; он должен быть определен как-то без слова «гуманитарный», — ну, скажем, как «разум диалогический», или «разум общения разумов», или — «разум начала логики» (попытки такого определения развиты мной в книге «Мышление как творчество»)... Понимаю, что для читателя данной книги многое из того, что я сейчас сказал — «темна вода во облацех»... Не страшно. Пусть пока это будет впрок.

    Но одно положение существенно для всего дальнейшего хода моих размышлений: бахтинское определение всеобщности нового (диалогического) мышления, как мышления гуманитарного, есть определение (понимание), развитое в горизонте сознания.

    В этой стороне дела мы и попробуем разобраться дальше, в основных разделах книги.


    II. В каком речевом жанре мыслил М. М. Бахтин


    Столкнем два определения:

    1. Знакомое нам по заглавию предыдущего раздела и вводным замечаниям: «Гуманитарное мышление М. М. Бахтина».

    2. Более привычное и спокойное, ну, к примеру, — «Философская антропология М. М. Бахтина — антропология диалогизма» (или: «бахтинская концепция культуры в ключе идеи диалога», или...).

    Все варианты определения (2), сформулированные только что, в оппозиции к нашему исходному определению (1), достаточно полно воспроизводят отстраненный смысл работ М. Бахтина, и особенно существенно, что в них сразу же выделен тот поворотный ключ — идея диалога, которая пронизывает все сферы внимания автора «Проблем поэтики Достоевского».

    Что же нам еще не хватало, почему понадобилось вводить наше странное, неуравновешенное определение?

    Начнем отвечать на этот вопрос вместе с М. М. Бахтиным.

    Вот воображаемый исследователь творчества Бахтина, удовлетворенный одним из вариантов «спокойного научного определения», для разъяснения своей позиции произносит такую, действительно очень нужную фразу:

    «...Исходя из идеи диалога, — как Бахтин понимает эту идею (сейчас я вам расскажу, как он ее понимает...), — великий русский ученый преобразует все отсеки гуманитарного знания — и теорию культуры, и антропологию (понимание человеческой личности, человеческого духа), и „текстологию", и филологию, и лингвистику, и... И, что особенно существенно, — все эти отсеки и этажи трансформируются Бахтиным на основе внутренних, глубинных закономерностей каждого из этих «подразделений» гуманитарной науки, и на основе закономерностей их воссоединения в единое неразрывное целое. Никто из культурологов XX века не осуществлял такой целостной работы, никто из адептов „диалогизма", ни Мартин Бубер, ни кто-либо иной, — не смог раскрыть с такой эвристической энергией всю, — преобразующую гуманитарное знание, — мощь идеи диалога...»? Очень хорошая и очень нужная фраза, точно оценивающая дело жизни Бахтина. Что тут возражать? Остается лишь обосновать, «доказать» истинность этого утверждения, тщательно анализируя и воспроизводя мысли и тексты М. М. Бахтина.

    Но М. М. Бахтин как будто все же возражает или, может быть, «уточняет» хорошую, здравую идею до степени какого-то парадокса. Прежде всего он не удовлетворен самим «отсечным», «многоэтажным» пониманием того, что наш воображаемый исследователь творчества Бахтина назвал «гуманитарное знание»...

    Подводя «итоги» своей деятельности (в работах конца 50 — начала 70-х годов), М. М. Бахтин как бы перебирает возможные определения жанра своих исследований, не остается до конца удовлетворенным ни одним из этих определений и, вместе с тем, каждый раз стремится втянуть в очередное определение все другие определения и жанры, втянуть с такой силой, что избранное определение оказывается всеобъемлющим, от остальных отсеков и помина не остается, но и исходное определение преобразуется так, что разрывает начальное наименование.

    Вот первая наиболее развернутая попытка.

    В незаконченной работе 1959—1961 годов «Проблема текста в лингвистике, филологии и других гуманитарных науках. Опыт философского анализа» Бахтин пишет: «Приходится назвать наш анализ философским (курсив мой. — В. Б.) прежде всего по соображениям негативного характера: это не лингвистический, не филологический, не литературоведческий или какой-либо иной специальный анализ (исследование). Положительные же соображения таковы: наше исследование движется в пограничных сферах, то есть на границах (курсив мой. — В. Б.) всех указанных дисциплин, на их стыках и пересечениях. Текст — как первичная данность всех этих дисциплин и вообще всего гуманитарно-филологического мышления (курсив мой. — В. Б.) (в том числе богословского и философского мышления в его истоках). Текст является той непосредственной действительностью (действительностью мысли и переживаний), из которой только и могут исходить эти дисциплины и это мышление. Где нет текста, там нет и объекта для исследования и мышления (мышления гуманитария. — В. Б.)... Гуманитарная мысль рождается как мысль о чужих мыслях, волеизъявлениях... Нас интересует специфика гуманитарной мысли, направленной на чужие мысли, смыслы, значения и т. п., реализованные и данные исследователю только в виде текста» (Эстетика..., с. 281—282).

    Обращаю внимание на такие моменты:

    Философским предлагаемый анализ назван потому, что он не может быть определен ни в одной из известных научных дисциплин. Это «не лингвистический, не филологический, не литературоведческий или какой-либо иной специальный анализ...» Уже здесь ясно, что Бахтина не устраивает «отсечный», «этажный» подход к гуманитарному знанию. В его анализе отсеков нет, и, следовательно, объединять нечего. Просто нечего. Из многих отрицаний не сложишь одно (пусть синтетическое) утверждение. Но и идея философии (в контексте гуманитарного мышления) как-то странно отщепляется от привычных (учебных) определений. Философия — нечто, выходящее за пределы какого-либо специального анализа? Допустим. Что-то похожее о философии обычно говорят: «Философия обобщает, соединяет, возводит в мировоззрение и т. д. и т. п.»... Как будто так?

    Однако «положительные соображения» в пользу того, что Бахтин осуществляет в своих работах именно философский анализ, совсем уже странные и совсем уже разрушают привычное понимание того, «что есть философия». Этот анализ — философский потому (вот, наконец, будет дано позитивное определение), что он движется на границах всех указанных дисциплин, в пограничных сферах... Причем сфер-то этих также нет. Как любит повторять Бахтин, границы между дисциплинами, культурами, высказываниями... «своей территории не имеют», они не объемны, не сферичны, хотя именно в этих «границах», в этих стыках и пересечениях и заключен весь смысл каждого из феноменов человеческого духа, человеческой культуры. Ведь в таком понимании философия вовсе не «обобщает» данные специального анализа всех иных дисциплин, она не выступает ни общим их методом, ни их мировоззренческой или логической основой. Все эти привычные подходы к философии походя отвергнуты Бахтиным. Философия бытует на грани «специальных анализов», на ничьей земле. Она— везде и нигде. Если она нечто и «обобщает», то только небытие этих конкретных анализов.

    Причем это «небытие» возникает не в какой-то привилегированной абстрактно-всеобщей сфере, но только на границе конкретного анализа, только в его (этого анализа) предельной конкретизации. В его доведенности до всеобщего. Заметим, что речь здесь идет не только о методе (философском), но и о предмете (философского понимания).

    Но вне «специального анализа», где-то в «чистом всеобщем» философии (в бахтинском смысле) также не может быть.

    Она — не «до» и не «после», она там, где этот анализ проникает «сквозь» текст и отваживается увидеть — автора. Но дело-то все в том, что увидеть или угадать автора возможно лишь там, где его нет, где человек существует «на грани», в своем обращении к «Ты», к другому; в видении себя— глазами другого; в слышании — ушами другого — в тексте, в этой единственной сфере реальной работы гуманитария, т. е. в процессе специального, — текстологического, филологического, литературоведческого анализа. Хотя мы уже слышали, что анализ Бахтина — это не лингвистический, не филологический, не литературоведческий анализ. Да, метод М. М. Бахтина (во всяком случае, в его собственных предуведомлениях, каков он в работе, мы еще убедимся...) — это философский метод и только философский, ведь от специальных анализов остается лишь: «не...» и «граница».

    И — это такой «философский метод» и такое «философское понимание» сути вещей, которое от привычной философии (философии как «наукоучения» в смысле XIX века) также оставляет лишь рожки да ножки, только лишь... новое «не...» (с таким же правом метод этот возможно назвать не-философским...) и только лишь новую границу: философия бытует здесь на той грани, на которой философия — «наука о всеобщем» — кончается, выходит на свои пределы, — в плоскость текста, в домен специального анализа.

    Но здесь должно остановиться и вернуться немного назад.

    Ведь уже несколько абзацев мы, вместе с М. М. Бахтиным, аргументируем от... текста. Как это получилось? В цитируемых заметках Бахтина (это именно незаконченные заметки, наброски; в них вполне оправданы и именно поэтому особенно знаменательны — логические разрывы) понятие текста возникает в «лакуне», — как нечто само собой разумеющееся, и, одновременно, требующее разрыва в логической цепи рассуждений.

    После слов о том, что анализ, развиваемый Бахтиным — «философский», поскольку он движется «на границе специальных анализов» — ...происходит мгновенный скачок мысли:

    «... текст — как первичная данность всех этих дисциплин и вообще всего гуманитарно-филологического мышления...» И далее — все о тексте (о философии речь кончается). Лакуна эта, впрочем, вполне заполняема.

    Мысль Бахтина, очевидно, состоит в следующем. Метод (и предмет) работы гуманитария — философский в том смысле, что гуманитарий общается не с эмпирическим субъектом, но с возможным» предполагаемым субъектом (автором), предметно пред-ставленным только в его ино-бытии — в тексте. Но в тексте бытие автора столь же представлено, сколько «снято», воплощено в речи, в обращении автора к читателю, слушателю, зрителю, дано как отсутствующее бытие, лишь «угадываемое», — вне текста, — философским, понятийным проникновением сквозь текст, в сферу замысла. Известно, что именно с таким бытием имеет дело философ50. Но (внимательнее, — вот сейчас философия начнет исчезать!) — все, что гуманитарий вычитает «на границе» текстов (как возможность), — все это он вычитает в тексте, в его реальности. Понимая текст, углубляясь в него. Общаясь с ним.

    Чисто философский анализ реализуется — в полной своей осуществленности — как анализ текстологический, как отрицание философии в ее доведенности до предела.

    Таким образом, первый ответ М. М. Бахтина (на вопрос о характере его анализа) — «мой анализ, мой метод — философский» переходит в иной ответ (философия снимается в ее границе) — «мой метод — текстологический".

    Оказывается, что все особенности работы мышления, логики гуманитария определены тем, что это — работа в тексте, мышление в тексте, бытие человека — в тексте. Причем, то, что «для гуманитария» бытие человека представлено лишь в речи, в отстраненном тексте, лишь вне собственного бытия человека, лишь в несовпадении с ним, с этим бытием, лишь в той форме, в какой мое бытие видимо и слышимо глазами и ушами другого (читателя, слушателя), в той форме, в какой Ты меня видишь, слышишь, понимаешь, — это отнюдь не на «худой конец», «иначе не получается», «что ж поделать...» и т. д. и т. п.

    Это — именно та форма анализа, — которая адекватна бытию человека, конгениальная этому бытию. Наоборот, исследование человека, минуя речь, — «вплотную», — глаза в глаза, в его совпадении с самим собой, — такое исследование перестало бы быть гуманитарным, стало бы «естественнонаучным», физиологическим, физическим, биологическим или каким-либо еще, слишком пристальным, что ли, а человек этого не любит, он сразу же в раковину, и нет его.

    «Там, где человек изучается вне текста и независимо от него— это уже не гуманитарные науки» (Эстетика..., с. 285)51.

    «Дух (и свой и чужой) не может быть дан как вещь (прямой объект естественных наук), а только в знаковом выражении, реализации в текстах, для себя и для других...» (там же, с. 284).

    «Можно ли найти к нему (человеку. — В. Б.) и к его жизни (труду, борьбе и т. д.) какой-либо иной подход, кроме как через созданные или создаваемые им тексты... Физическое действие человека может быть понято как поступок, но нельзя понять поступка вне его возможного (воссоздаваемого нами) знакового выражения (мотивы, цели, стимулы, степени осознанности и т. п.). Мы как бы заставляем (как исследователи-гуманитарии. — В. Б.) человека говорить (конструируем его важные показания, объяснения, исповеди, признания, доразвиваем возможную или действительную внутреннюю речь и т. п.)» (там же, с. 292—293).

    Метод (и предмет) Бахтина — философский (все остальные определения и речевые жанры втягиваются в такое понимание и переплавляются в нем), — метод (и предмет) Бахтина — текстологический (снова все определения переплавляются; на этот раз и сама философия, говорящая о том, что за текстом, переплавляется в общую «теорию текста»). Впрочем, необходима и обратная переплавка: текстологии — в философию.

    Однако это лишь первая переформулировка. На подходе — две других.

    Эти новые переформулировки возникают в стремлении понять само взаимопревращение «философии» (в исходном апофатическом смысле) и — «текстологии», — как некий целостный, неделимый «предмет» внимания, как «монаду».

    Одна переформулировка проецирует такое «взаимопревращение» в сторону философии.

    Ведь «текстологический анализ» и «анализ философский» переходят друг в друга не «причинно», но «во имя...», «ради...» того, чтобы понять человека, умно общаться с ним, — а это возможно совершить только в тексте, — в пограничье текстов, — в их небытии. Формальное определение философии становится ее содержательным определением. Но это уже и не философия (не любовь к мудрости), но нечто иное.

    Все дело — в задаче беседовать с человеком (а не назойливо «исследовать» его). Гуманитарное «инонаучное знание», развиваемое Бахтиным, — это «антропология», «философская антропология»52. Этим сказано все, отсюда идут все определения и странности, все переформулировки бахтинского исследовательского пафоса. Уточним: «предмет» гуманитарного знания — человек (субъект, личность, дух...), но «предмет» этот органически не может стать просто непосредственным предметом (объектом), именно поэтому здесь и необходим какой-то «метафорический» метод: философский... как метафора метода текстологического; текстологический — как метафора философского метода. Метод, позволяющий, не исследуя человека, исследовать его, но с ним только (еще раз повторяю)... общаться. Бахтин постоянно настаивает: «предмет» гуманитария таков, что метод гуманитарной работы направлен на феномен преображения этого «предмета» (предметом быть не могущего) в нечто, внешне действительно уловимое как предмет («текст», или, иначе, — «граница между текстами»). В нечто, — оставляющее человека за своими пределами; а человеку это только и надо, только тогда он сможет «заговорить», быть собой.

    Итак, «философская антропология» (как некая основа взаимопревращения философии и текстологии). Ведь как раз так хотел назвать Бахтин свое основное, незаконченное произведение (Очерки по философской антропологии // Эстетика..., с. 351).

    Или — «Наука о духе» (там же, с. 284, 349).

    Или — «Наука о субъекте как личности» (персоналистический, а не просто «субъективистский» подход) (там же, с. 343).

    Но только «антропология» Бахтина, в отличие от всех иных антропологий

    oficialnaya-gruppa-avtora-ne-vremya-dlya-geroev.html
    oficialnaya-informaciya-normativnie-dokumenti-novosti-iz-vlastnih-struktur.html
    oficialnaya-informaciya-o-deyatelnosti-nekommercheskoj-organizacii-negosudarstvennij-pensionnij-fond-blagosostoyanie-v-2007-godu.html
    oficialnie-dokumenti-analiticheskie-materiali-mirovaya-ekonomika-v-yanvare-sentyabre-2004goda-kreditnie-organizacii.html
    oficialnie-materiali-dlya-buhgaltera-svodnij-spisok-periodicheskih-izdanij-poluchaemih-bibliotekami.html
    oficialnie-novosti-4-stranica-20.html
  • desk.bystrickaya.ru/otchet-o-rezultatah-samoobsledovaniya-k-attestacii-obrazovatelnih-programm-napravleniya.html
  • paragraph.bystrickaya.ru/lekciya-sovremennie-obrazovatelnie-tehnologii-v-internete.html
  • assessments.bystrickaya.ru/diplomnaya-rabota-metodicheskie-ukazaniya-po-vipolneniyu-diplomnoj-raboti-dlya-studentov-vseh-form-obucheniya-specialnosti.html
  • grade.bystrickaya.ru/o-provedenii-otkritogo-chempionata-habarovskogo-kraya-po-sportivnomu-orientirovaniyu-begom.html
  • laboratornaya.bystrickaya.ru/razdel-5-finansirovanie-meropriyatij-po-uluchsheniyu-uslovij-i-ohrani-truda.html
  • writing.bystrickaya.ru/estetika-pechatnoj-polosi-i-sovremennoe-sostoyanie-gazetnogo-dizajna.html
  • college.bystrickaya.ru/2-vidi-refinansirovaniya-metod-soversheniya-i-oformleniya-operacii-stranica-2.html
  • testyi.bystrickaya.ru/54-0000-2-produkciya-cellyulozno-bumazhnoj-promishlennosti-i-48-84.html
  • exchangerate.bystrickaya.ru/cherez-tridcat-let-rasskazi-alpinistov-o-voshozhdeniyah-na-pik-lenina.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/polozhenie-o-konkurse-intellektualnih-igr-chto-gde-kogda-obshie-polozheniya.html
  • pisat.bystrickaya.ru/tehnicheskie-harakteristiki-tx-nr1007-ustrojstvo-radiopriemnoe-onkyo-tx-n-r-1-007-rukovodstvo-po-ekspluatacii.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/plan-meropriyatiya-slovo-klassnogo-rukovoditelya-o-problemah-mezhdu-roditelyami-i-detmi-slovo-uchenika-o-pisatele-a-aleksine.html
  • tasks.bystrickaya.ru/143-montazhnik-naruzhnih-truboprovodov-3-razryada-spravochnik-rabot-i-professij-rabochih-vipusk-3-razdel-stroitelnie.html
  • shpora.bystrickaya.ru/vtorie-blyuda--predpochtenie-naturalnim-produktam-inna-kriksunova.html
  • essay.bystrickaya.ru/dokument-r-ltti-ekonomika-ministrn-2015-27-03-266-bjriina-6-osimsha.html
  • shpargalka.bystrickaya.ru/uchebno-metodicheskij-kompleks-obsuzhden-na-zasedanii-kafedri-2008-g-stranica-3.html
  • klass.bystrickaya.ru/8-recenzirovanie-vipusknoj-kvalifikacionnoj-raboti-uchebno-metodicheskoe-posobie-vipusknaya-kvalifikacionnaya-rabota.html
  • reading.bystrickaya.ru/kompleksnaya-programma-socialno-ekonomicheskogo-razvitiya-municipalnogo-obrazovaniya-stranica-2.html
  • exchangerate.bystrickaya.ru/kamennie-izvayaniya-srednevekovogo-kazahstana-chast-4.html
  • doklad.bystrickaya.ru/umk-po-predmetam-nrk-mou-sosh-8-primernie-uchebnie-programmi-dlya-nachalnogo-obshego-obrazovaniya-perspektivnaya-nachalnaya-shkola.html
  • writing.bystrickaya.ru/2-lokalnaya-set-net-rt11-b-20-programmno-apparatnij-kompleks-net-rt11-dos-line-vklyuchaet-v-sebya-setevuyu-sistemu.html
  • report.bystrickaya.ru/kniga-posvyashaetsya-dzhejn.html
  • predmet.bystrickaya.ru/saba-zhospari-tosan-kn-10-04-2014-saba-4-saba.html
  • zanyatie.bystrickaya.ru/tehnologii-sozdaniya-setej-chast-37.html
  • school.bystrickaya.ru/filosofi-o-sushnosti-cheloveka.html
  • testyi.bystrickaya.ru/ad-yakovlev-g-d-adeev-g-i-gering-predsedatel.html
  • esse.bystrickaya.ru/publichnij-doklad-o-sostoyanii-i-rezultatah-deyatelnosti-mou-podgorodnenskaya-srednyaya-obsheobrazovatelnaya-shkola-toropeckogo-rajona-tverskoj-oblasti.html
  • essay.bystrickaya.ru/bileti-i-otveti-po-turizmu-i-ekskursiyam-chast-62.html
  • lecture.bystrickaya.ru/autentichnost-tipovie-trebovaniya-k-avtomatizirovannim-sistemam-elektronnogo-dokumentooborota-specifikaciya-m-o-r-eq.html
  • university.bystrickaya.ru/glava-5-naemnik-ego-velichestva.html
  • paragraph.bystrickaya.ru/leksika-russkogo-yazika-s-ekspressivno-stilisticheskoj-tochki-zreniya-posobie-adresovano-prezhde-vsego-studentam-fakultetov.html
  • znaniya.bystrickaya.ru/rabochaya-programma-po-matematike-10-11-obsheobrazovatelnij-uroven-izucheniya.html
  • report.bystrickaya.ru/instrukciya-po-deloproizvodstvu-v-glavnom-upravlenii-altajskogo-kraya-po-socialnoj-zashite-naseleniya-i-preodoleniyu-posledstvij-yadernih-ispitanij-na-semipalatinskom-poligone-stranica-2.html
  • urok.bystrickaya.ru/pourochnie-razrabotki-k-uchebniku-istoriya-rossii-xix-vek-8-klass-stranica-5.html
  • report.bystrickaya.ru/immunologicheskaya-reaktivnost-organizma-severnih-olenej-pri-raznih-shemah-reimmunizacii-slaboagglyutinogennimi-vakcinami-protiv-brucelleza-iz-shtammov-br.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.