.RU

Похороните меня за плинтусом - страница 9



– Баба, ну мама же ко мне пришла! Дай я с ней поиграю! – прошу я.

– Играй, малохольный. Кто тебе не дает? – удивляется бабушка и снова обращается к маме: – А что, карлика твоего из театра выперли?

– Не выперли, он сам ушел.

– Чего ему засвербило?

– Мам, долго рассказывать… Можно остаться с людьми, которые говорят: «Откажись от авторства, а мы тебе костюм купим»?

– Ну… Всегда можно к общему компромиссу прийти. Его тут не знает никто, и нечего на парное дерьмо с кинжалом бросаться…

– Баба, ну, пожалуйста, дай я с мамой поговорю!

– Что он выиграл? Теперь его вообще ни в один театр не возьмут.

– Между нами только, потому что боюсь загадывать, но один режиссер хороший видел постановку, заинтересовался, чья она. И, представляешь, оказалось, они с Толей были одно время в Сочи знакомы, и ему тогда еще Толины работы нравились. Сейчас ждем ответа, может быть, он его художником на свой фильм возьмет.

– Дай.то Бог, может, он и вправду талантливый человек. Не пил бы так только…

– Мам, ты нарочно, что ли, слышать ничего не хочешь? Я тебе уже сто раз говорила, что он три года не пьет.

– Не знаю… Что ж он раньше хлестал?

– А что еще делать, когда не нужен никому?

– Правильно, теперь он тебе нужен стал. Ребенок тебе незачем, тебе Гойя курортный понадобился. Подставилась под его гений! То он только до звезд доставал, а теперь, поди, и до умывальника иногда дотягивается…

– Баба! Мама! – кричу я безо всякой надежды.– Ну, пожалуйста, дайте мне тоже поговорить! Мама, ты ко мне пришла или к бабушке?

– Ладно, мам, не будем меня обсуждать сейчас,– говорит Чумочка, вняв моим крикам.– Давай лучше кассету хорошую поставим. Где Сашин магнитофон? Я Высоцкого послушать принесла.

То, что произошло в следующую минуту, так и осталось для меня непонятным. Про магнитофон я уже совсем забыл, и вдруг он снова появился в моей жизни, вынутый бабушкой из.за дивана так, словно был поставлен туда не на вечное хранение, а на пару минут.

– Иди открывай, я не знаю, как тут…– сказала бабушка, оставив коробку на столе.

Я нерешительно снял картонную крышку и потянул пенопластовые прокладки. Между ними знакомо заблестел гладкий черный пластик. Я не верил происходящему. Мне казалось, что это какой.то розыгрыш.

– Ну открывай, что ты на него, как баран, уставился? – поторопила меня бабушка и пояснила маме: – Я убрала на пару дней, а то бы он никаких уроков не делал, все крутил бы эту бандуру свою.

«Свою!» – сверкнуло последнее слово, и, быстро сбросив прокладки, я установил магнитофон на столе. Так, значит, я все.таки смогу думать: «А у меня „Филипс“!»

Мама достала из сумки кассету, и я был счастлив, что смогу показать, как ловко умею обращаться с такой сложной техникой. Послушный магнитофон требовательно, будто протянул руку, открыл кассетную крышку, вздрогнула в прозрачном окошке умная стрелка, зазвучала из динамика гитара, поплыли, сменяя друг друга, цифры счетчика. Мама была под впечатлением!

Высоцкий мне понравился. У Борьки я слышал скучную песню про коней, и нравился мне только хриплый голос певца, который было бы здорово дать послушать из окна прохожим, но совершенно неинтересно слушать самому. А на маминой кассете были записаны смешные песни про жирафа, про гимнастику, про бегуна, который в конце концов пошел заниматься боксом, и слушать их действительно нравилось. Даже бабушка иногда смеялась.

– Верно! Верно! Бег на месте общепримиряющий! Гениальный певец был! – сказала она, когда кончилась короткая кассета.– Так глупо, ни за понюх, жизнь свою сгубил. Марина Влади хорошо с ним хлебнула, до конца дней хватит. А талантливая артистка была, не прислуга, вроде некоторых. И знала, ради кого хлебает. Действительно, гений был, а не с манией величия.

– Я не Марина Влади, хлебать ничего не собираюсь, но чем могу человеку помочь, тем помогу,– ответила мама.

– Ты тут причем?! О тебе вообще речи нет! Хотя тоже артисткой стать могла бы. Как ты в выпускном спектакле играла! Я слезами умывалась, думала, будет толк из дочери. А роль твоя первая! Все говорили: «Пойдет доченька ваша». Пошла… В потаскухи пляжные. Что из тебя теперь? Если только позировать будешь костями своими. Карлик твой пляски смерти не пишет?

– Что за язык у тебя, мам? Что ни слово, то, как жаба, изо рта выпадает. Чем же я тебя обидела так?

– Обидела тем, что всю жизнь я тебе отдала, надеялась, ты человеком станешь. Нитку последнюю снимала с себя: «Надень, доченька, пусть на тебя люди посмотрят!» Все надежды мои псу под хвост!

– А что ж, когда люди на меня смотрели, ты говорила, что они на тебя, а не на меня смотрят?

– Когда такое было?

– Когда девушкой я была. А потом еще говорила, что у тебя про меня спрашивают: «Кто эта старушка высохшая? Это ваша мама?» Не помнишь такого? Я не знаю, что с Мариной Влади было бы, если б ей с детства твердили, что она уродка.

– Я тебе не говорила, что ты уродка! Я хотела, чтоб ты ела лучше, и говорила: «Не будешь есть, будешь уродяга».

– Всякое ты мне говорила… Не буду при Саше. Ногу ты мне тоже сломала, чтобы я ела лучше?

– Я тебе не ломала ноги! Я тебя стукнула, потому что ты изводить начала! Идем с ней по улице Горького,– стала рассказывать мне бабушка, смешно показывая, какая капризная была мама,– проходим мимо витрин, манекены какие.то стоят. Так эта как затянет на всю улицу: «Ку.упи! Ку.упи!» Я ей говорю: «Оленька, у нас сейчас мало денежек. Приедет папочка, мы тебе купим и куклу, и платье, и все что хочешь…» «Ку.упи!» Тогда я и стукнула ее по ноге. И не стукнула, а пихнула только, чтоб она замолчала.

– Так пихнула, что мне гипс накладывали.

– У тебя не перелом был, у тебя была трещина, но ты же не жрала ничего, вот и были кости, как спички. Я потому и заставляла тебя лучше есть. Сама голодная ходила, в тебя впихивала. А ты хоть раз поинтересовалась: «Мама, а ты сыта?» Не то что любви, благодарности ни в одном взгляде не было. Только и знала последние жилы тянуть. В больницу приходила, деньги требовала!

– Я не требовала. Я на чулки попросила, а ты начала мне спектакль разыгрывать, как скоро умрешь, и тогда мне все достанется.

– А ты и сказала, что не можешь ждать, пока я умру!

– Нет, я просто сказала, что чулки мне сегодня нужны.

– Могла бы потерпеть, не таскаться, пока мать в больнице. Но у тебя папочка был перед глазами, потаскун известный, конечно, отстать боялась. Превзошла! Превзошла! Он с гениальными не якшался. Хотя не знаю, они с цирком ездили в Омск на гастроли, там вроде были лилипуты какие.то…

– Баба, ну что вы все ругаетесь? Дай я с мамой поговорю немножко. Я ее столько не видел…

– Эх, Господи, сколько сил ушло, сколько нервов – все впустую. За что, Господи, одного ребенка похоронила, второго проституткой вырастила?

– Что ж ты меня все в проститутки записываешь? У меня за всю жизнь два мужчины было, а в проститутках я у тебя лет с четырнадцати хожу.

– Я хотела, чтоб ты училась, а не таскалась!

– Я не таскалась, но то, что всю жизнь думала про себя, что такая ученая, а не нужна никому,– это так. И то, что не о ролях думала, а не знала, за чьей спиной от тебя спрятаться,– тоже так. И если вижу сейчас, что есть человек, который меня любит и который ради меня работает с утра до ночи, так, может, в этом и есть мое счастье. Отец тебе всю жизнь отдал, ты этого оценить не умела. Я умею. За это ты меня втаптываешь? А был бы ребенок со мной, которого ты мне пять лет не отдаешь, так, может, я и совсем счастлива была бы.

– Человек твой не ради тебя работает, а ради квартиры, можешь себя не тешить. А ребенка ты сама бросила. Мне держать его не надо, он сердечком своим сам все чувствует. Понимает, кто за него кровью изошел, а кто на урода променял полутораметрового. Ладно, пойду пожрать тебе дам. Может, поправишься немного, Гойя твой хоть Козетту с тебя напишет, все ж не совсем прислугой будешь…– И, глянув на меня исподлобья, бабушка вышла из комнаты.

Я снова остался наедине с мамой. Снова получил несколько замечательных минут и засуетился, понимая, что сегодня таких минут больше не будет. Я обнял маму изо всех сил и не знал, предложить ли ей еще раз сыграть в «Блошки», попросить ли что.нибудь рассказать или послушать еще Высоцкого.

– Расскажи мне что.нибудь,– решил я наконец.

– Не знаю даже, что и рассказать. Бабушка мне все мысли смешала, сижу, как курица, глазами хлопаю.

– И чего вы с ней все ругаетесь?

– Такие вот мы у тебя… Ругливые. Дядя Толя книжку принес старинную. Называется «Заветные сказки». Старинные сказки русские, необработанные. Там такие тексты, ну точно, как бабушка выдает.

– Как?– засмеялся я.

– А вот так! – обрадовалась мама тому, что заинтересовала меня рассказом.– Про попа, например, есть сказка, как к нему мужик нанялся работать и назвался Какофием. Работать – не работал, стащил калачей связку, в шапку попу наложил и сбежал. Поп его искать бросился, надел шапку, выбегает за ворота и кричит: «Не видали ли, люди, Какофья?!» А ему отвечают: «Видим, батюшка, видим! Что ж ты весь в говнах?»

Я захохотал так, что в груди у меня захрипело. От сильного смеха мне иногда сжимало легкие, как во время болезни, только не так сильно, и проходило это само, без порошков Звягинцевой.

– А еще какие? – нетерпеливо спросил я.

– Про петушка есть еще смешнее. Был петушок один, отправился путешествовать. Вот идет он по лесу, встречается ему лиса…

– Оля, иди есть! – крикнула из кухни бабушка.

– Я поем, дорасскажу тебе.

– Расскажи сейчас! – испуганно уцепился я за ослабевшие объятия.– Потом вы опять с бабушкой будете, а мы так и не поговорим.

– Поговорим обязательно, я же еще не ухожу.

– Ну я же знаю, как будет! Не уходи, подожди!

– Ты же не хочешь, чтоб я с голоду умерла?

– Ты поешь, только про петушка расскажи. Коротко хотя бы…

– Ну он встречает лису, волка, медведя, все у него спрашивают: «Куда ты, петушок, идешь?» «Путешествовать…»

– Ты есть идешь или нет? Что, я тебе еще и набиваться должна?

– Я пойду, а то она ругаться начнет.

– Мама…

– Сейчас я вернусь.

Объятия разорвались. Чумочка встала и пошла к двери. Тысячи невидимых рук бросились за ней, но понуро вернулись к груди, бессильные заменить две настоящих. Я знал, что мама скоро уйдет и обнять ее я уже не смогу. Но мама выглянула в коридор, быстро вернулась ко мне, прижала и зашептала в ухо:

– Не грусти, сыночка. Скоро дядя Толя получит хорошую работу, у нас будут деньги, и я смогу тебя забрать. Мы давно хотим, но нам вдвоем сейчас совсем жить не на что, как мы втроем будем? Обязательно заберу тебя! И поговорим тогда, и поиграем, и все, что захочешь. Все время вместе будем, обещаю тебе. Ну, не куксись, кисеныш. Что ты, как маленький совсем? Я же здесь еще. Сейчас приду к тебе опять.

– Ты идешь или нет? – снова крикнула бабушка.

– Сейчас вернусь, здесь с тобой рядом поем,– пообещала Чумочка и вышла из комнаты.

Я остался один на диване. Во всем, что прошептала мне мама, важны были только слова «я приду к тебе, кисеныш», остальное было продолжением сказки. Этого не могло быть на самом деле. Мама не могла меня забрать, счастье не могло стать жизнью, и жизнь никогда не позволила бы счастью заводить свои правила. Она устанавливала свои, и только им я мог подчиняться, подстраиваясь, чтобы любить маму, ничего не нарушая.

– Сейчас она вернется, скажи, что тебе неинтересно сказки какие.то слушать про петушка…– зашептала бабушка, появившись в комнате вскоре после того, как из нее вышла мама.– Пусть она сама в говнах ходит, что она за дурачка тебя держит. Скажи, что тебя техника интересует, наука. Имей достоинство, не опускайся до кретинизма. Будешь достойным человеком, все тебе будет – и магнитофон, и все что захочешь. А будешь, как недоросль, байки дешевые слушать, будет к тебе и отношение такое…

– Что ж ты ребенка против меня настраиваешь? – осуждающе сказала мама, войдя в комнату с тарелкой творога.– Что ж ты покупаешь его? Он слушал, у него глаза загорелись. Как он может сказать, что ему неинтересно было? Зачем ты так? Иезуитка ты!

– Никто его не покупает! Зачем ему мать, которая припрется раз в месяц да еще сожрет то, что ему куплено? Чтоб тебе этот творог комом в горле встал! Даже волчица у сына своего куска не отнимет!

– Спасибо, мам, я наелась…– сказала мама, поставив тарелку с творогом на стол.

– Ох, какие мы гордые! Жанна Д'Арк пятнистая, держите меня! Что ж ты, такая гордая, прислугой нерасписанной в своей квартире ходишь? Знаю почему, боишься, что распишешься, а он тебя коленом под зад да в разменянную квартиру помоложе приведет, не такую высохшую. А он так и сделает! У него уж и на примете есть одна. Я видела!

– Кого ты видела?

– Увидишь, когда приведет.

– Баба, нос заложило,– сказал я, дергая бабушку за руку.– Закапай что.нибудь.

– Будешь одна, никому не нужная, без мужа, без детей – поймешь, каково мне пришлось всю жизнь в одиночестве задыхаться,– продолжала бабушка, не обращая на меня внимания.– Все отдавала! Внутренности вынимала – нате, ешьте! Хоть бы капля сочувствия мелькнула! Как должное хапали!

– Про мужа не знаю, а в ребенке ты мне не отказывай! Хоть он и с тобой живет, хоть ты его и настраиваешь, а он все равно мой!

– Нет у тебя ребенка! Променяла! У тебя карлик есть, его бди! Это мой ребенок, я его муками выстрадала!

– Что ж ты муками своими руки себе так развязываешь?

– Что, сволочь?! Что я муками своими делаю?! – крикнула бабушка и схватила с буфета деревянного фокстерьера.

Я бросился к ней и, плача от ужаса, стал загораживать маму. Один раз подобное уже было, и я не помнил чего.либо страшнее. Страх застилал мне глаза. Я видел только острый угол подставки и хотел одного – чтобы тяжелая деревянная собака осталась на месте.

– Баба, не надо! Не надо!

– Уйди, гнида, не путайся под ногами!

– Ненормальная, что ты делаешь?! – крикнула мама, убегая от бабушки за стол.– Поставь собаку!

– Не бойся, поставлю,– презрительно сказала бабушка, устанавливая фокстерьера на прежнее место и смахивая с него рукавом пыль.– Отцу подарили, я о такую курву марать не стану. Да ты и не курва даже, ты вообще не женщина. Чтоб твои органы собакам выбросили за то, что ты ребенка родить посмела.

– За что ж ты ненавидишь меня так? – спросила мама, и по щекам ее потекли слезы.– За что ж при сыне меня так топчешь? Все забрала! Вещи забрала, сына забрала, так ты и любовь его забрать хочешь? Сашенька! – схватила вдруг мама с вешалки мое пальто.– Пойдем со мной! Пойдем, я тебя забираю…

– Оставь пальто, сука, не тобой куплено! –крикнула бабушка и снова взяла фокстерьера.– Только подойди к нему! Мама отшатнулась.

– Ха,– сказал я и посмотрел на бабушку.– Да я бы и не пошел с ней. Я сам хочу с тобой жить. Мне тут лучше.

– Все отняла! Все отняла! – в голос зарыдала мама и, отбросив мое пальто, кинулась к своей куртке.

– Давай, давай, катись отсюда! –говорила бабушка, пока она одевалась.– И приходить больше не смей. Иди карлику яйца потные вылизывать, пока он тебя терпит! Недолго уже!

Мама открыла дверь и с громким плачем бросилась вниз по лестнице. Бабушка распахнула балкон, схватила стоявшую под столом кастрюлю и с криком: «На, Оленька, ты есть просила!» вылила ее содержимое вниз.

– Хорошо я ее приделала! – сообщила она, закрывая балконную дверь.

– Попала?

– Стоит, вермишель с плеча стряхивает.

Я засмеялся. Праздник кончился, началась жизнь. Я не мог больше любить свою Чумочку. Я мог любить только свои тайные мелочи, а счастьем должен был пренебрегать.

– А это что за дерьмо она тут оставила?– спросила бабушка, глядя на диван.

– Это… «Блошки»,– испуганно ответил я.

– Блошки!!! Ну.ка дай сюда!

Схватив тарелочку и кружочки, бабушка понесла их из комнаты.

– Отдай! Куда ты их? Отдай!

– Блошки! Я лекарства по пятьдесят рублей покупаю, а она блошки приносит? Чтоб у нее блошки прыгали по телу до самой смерти!

Бабушка принесла «Блошки» на кухню и открыла мусоропровод.

– Не надо! – кричал я, хватая ее за руки.– Не надо, оставь! Это мама подарила!

– Мама! Я тебе жизнь дарю свою, а таких блошек могу купить сто и все переломать на голове! Убери руки!

– Не надо! Не надо, пожалуйста! Это мама… Зацокали по дну ковша пластмассовые кружочки, звякнула тарелочка. Ковш, рявкнув заржавленными петлями, закрылся.

– Что ты сделала?! – закричал я, заливаясь слезами, и бросился в спальню, на кровать.– Что ты сделала?!

– Что плачешь из.за дерьма копеечного?! Мужчиной будь! У тебя магнитофон есть, он подороже будет! Будешь реветь, заберу, больше не получишь!

– Что ты сделала?! – плакал я..Как ты могла?! Никогда… Сволочь ты! Сволочь!..

На следующий день я сидел на кровати и разглядывал пластмассовый кружочек, который случайно нашел около мусоропровода. Дома никого не было, и я мог глядеть на него сколько угодно. Отчего.то мне захотелось плакать, и, чтобы стало грустнее, я решил сделать то, что всегда раньше считал глупым.

– А подарок твой она выбросила,– пожаловался я кружочку. Звук собственного голоса в пустой комнате послышался мне таким жалобным, что слезы не замедлили появиться.– Где ты теперь? Сколько тебя еще ждать…– говорил я, и с каждым словом из глаз выкатывались новые капли.

Вдруг раздался звонок в дверь. Я вздрогнул. Бабушка предупреждала, что, если я останусь один и будут звонить, я должен затаиться и сидеть тихо, потому что Рудик хочет ограбить квартиру и ждет, когда дома никого, кроме меня, не будет. Так вот он пришел! Я испуганно сжался. Глаза зачесались от высохших мигом слез, но я боялся поднять руку, чтобы протереть их. Тихо. Может, все? Звонок повторился. Повторился еще раз и залился настойчивым трезвоном, от которого заметалось все внутри. В груди похолодело. Казалось, если я буду сидеть тихо и ничего не делать, Рудик выломает дверь этими требовательными звонками и доберется до меня неподвижного еще скорее. Замирая от страха, я встал и прокрался в коридор. Звонок разрывался у меня над головой. Рудик не верил, что меня нет дома! Он знал, что я один!

– Кто там? – спросил я дрожащим голосом, ожидая, что сейчас буркнет Рудиков бас, и тогда я с криком брошусь от двери.

– Я,.послышался голос моей Чумочки..Открывай быстрее!

– Мама?!

Я не задумываясь открыл дверь. Чумочка вошла и, даже не обняв меня, торопливо сняла с крючка мое пальто.

– Собирайся скорее, пойдем со мной.

– Куда?

– Ко мне. Жить. Я тебя забираю.

– Как?

– Останешься у меня насовсем. Одевайся.

Не знаю почему, но в одну секунду я поверил, что это правда. Это было преступлением. Неслыханным преступлением, но, может быть, из.за пережитого только что страха я не думал, что же мы с мамой творим, и чувствовал только ослепляющее ликование.

– Давай скорее, бабушка в магазине, сейчас придет. Что ты с собой берешь?

– Вот! – показал я свою коробку, которую успел уже вытащить из.за тумбочки и в которую спрятал прилипшую к вспотевшей ладони блошку.

– Все?

– Все.

– Шарф надевай, метель на улице! Где он у тебя?

– Не знаю.

– Ищи скорей.

Чувствуя себя грабителем, который мечется по дому, куда вот.вот вернутся хозяева, я бросился на поиски шарфа. Его нигде не было.

– Ладно, я тебе свой отдам. Замотай лучше, ты же простужен. Пошли.

Мы с мамой захлопнули дверь и сели в лифт.

«Успели! Успели!» – билась мысль, когда мы вышли из подъезда и, пряча лица в воротники от густой холодной метели, пошли к метро.

«Успели!» – ликовал я, когда мама дала мне высыпавшиеся из разменного автомата пятаки.

«Успели…» – думал я устало, когда мы вошли в ее квартиру.

Казалось, я должен был бы радоваться, суетиться, получив в свое распоряжение столько чудесных минут, или, наоборот, неспешно располагаться, зная, что смогу теперь говорить с мамой сколько захочется, но я сел в кресло, и все стало мне безразлично. Мне казалось, что время остановилось и я нахожусь в каком.то странном месте, где дальше вытянутой руки ничего не существует. Есть кресло, есть стена, с которой удивленно смотрит на меня вырезанная из черной бумаги глазастая клякса, и ничего больше. А вот еще появилась мама… Она улыбается, но как.то странно, как будто извиняется, что привела меня в такой ограниченный мир. Только теперь я понял, что мы с ней совершили. Мы не просто ушли без спросу из дома. Мы что.то сломали, и без этого, наверное, нельзя будет жить. Как я буду есть, спать, где гулять? У меня нет больше железной дороги, машинок, МАДИ, Борьки… Есть коробка с мелочами, она лежит в кармане пальто, но зачем открывать ее, если мама сидит рядом? И где теперь бабушка? Ее тоже больше нет?

Я встал с кресла и прижался к маме, чтобы вознаградить себя за все потери счастьем, минуты которого не надо теперь считать, и с ужасом почувствовал; что счастья нет тоже. Я убежал от жизни, но она осталась внутри и не давала счастью занять свое место. А прежнего места у счастья уже не было. Невидимые руки хотели обнять маму, чтобы больше не отпускать, хотели успокоиться свершившимся раз и навсегда ожиданием – и не могли, зная, что почему.то не имеют на это пока права. Я тревожно подумал, что надо скорее вернуть все обратно, и понял, что тогда это право вовсе уйдет от них навсегда. Мне стало жарко. Я уткнулся маме в плечо и закрыл глаза. В темноте замелькали красные пятна.

– Да у тебя температура,– сказала мама и, взяв меня на руки, опустила в теплую воду. Я поплыл. По красному небу над моей головой носились черные птицы. Крылья у них были бесформенные, словно тряпки. Я нырнул и стал спускаться вдоль отвесной белой стены…

Мама укрыла меня в кровати одеялом и, притворив дверь, вышла из комнаты, когда в квартиру вошел Толя.

– Я все сделала, как ты сказал,– волнуясь, сообщила ему мама.– Мать в магазин пошла, я его увела.

– Где он?

– Лежит, разболелся совсем. Метель на улице, он и так простужен был… Толя, что я наделала! Мать меня уничтожит!

– Он будет с нами, мы это вчера решили. Скандал будет, и не один, но поддаваться не смей. Хватит ребенка калечить. Ты его мать. Почему он должен с сумасшедшими стариками жить?

– Она опять его отнимет. Она придет, я сдамся. Это мы повод придумывали, что денег у нас нет, что пока не расписаны… А я боюсь ее! Я только сейчас поняла, как боюсь! Забирала его, будто крала что.то. Такое чувство, что это не мой ребенок, а чужая вещь, которую мне и трогать запрещено. Она придет, я с ней не справлюсь. Она все, что захочет, со мной сделает… Толечка, не уходи никуда хотя бы первые дни! Будь рядом!

– Я не только не уйду, я считаю, что и говорить с ними я должен. На тебя они влияют, а я им скажу все, как мы решили. То, что мы расписываемся, им все равно, но теперь я хоть говорить могу. Какие у сожителя права заявлять деду с бабкой, что внук с ними больше не живет?

– А я тоже прав не чувствую! Я будто преступление совершила и кары жду. Они меня опять растопчут! Вырвут его, как тогда, пихнут в грудь – и все. А я и слова против не скажу, пойду только слезы глотать…

– Подумай еще раз и скажи мне одно – ты решила насовсем его взять и отстаивать или думаешь, как получится? Если не решила до конца, лучше вези обратно прямо сейчас.

– Да он болен совсем, как я его повезу?

– Значит, не решила… Тогда и говорить нечего. Отдашь, когда поправится, и все. Но скоро он не только бабушке будет говорить, что маму не любит, но и тебе тоже.

– Как?

– Так. Он вчера почти что это сказал.

Я спускался все глубже и глубже. Гладкая стена тянулась куда хватало глаз, и я боялся, что ничего не найду. Где же это? Должно быть здесь… Нет, опять ничего. Никогда, никогда не найду я теперь ту дверь! Откуда.то сверху донесся звонок. Я поспешил на поверхность, вынырнул под красное небо и услышал его совсем рядом. Но черные птицы шумели крыльями, задевали ими по глазам и мешали понять, что это. Звонок слышался прямо передо мной. Я моргнул. Птицы испуганно разлетелись, красное небо лопнуло, и я увидел дверь. Но это не та дверь… Та должна быть в белой стене, а здесь стена голубая, и на ней черное с отростками пятно. Но я слышу голос мамы… Она сказала, что решилась. А другой голос ответил, что будет тогда говорить. Кто это? Рудик? Звонки прекращаются. Рудик говорит: «Здравствуйте, Нина Антоновна». Видение двери растворяется в красном небе. Снова слетаются черные птицы. «Он останется у нас, это решено»,– доносится из.за шума крыльев голос Рудика, и я опять ныряю на поиски двери, которая мне так нужна…

– Здравствуйте, Семен Михайлович,– говорил Толя по телефону.– Так мы с Олей решили. Не по.хулигански, а потому что иначе нельзя было. А как иначе? И я тоже не знаю. Какие лекарства? Ну, Оля же не знала про них. Гомеопатия? Сейчас прямо? Это необходимо? Хорошо. Всего доброго.

– Куда ты?

– Отец твой просил за гомеопатией приехать. По телефону скандал выслушали, еще один лично, и, надеюсь, все на сегодня. Вообще он был достаточно спокоен. Может, поговорю с ним наедине, объясню все. Саша проснется, предупреди его про меня. А то до сих пор ведь, наверное, думает, что я злодей и за голову его тогда поднял, а не за плечи.

Мама закрыла за Толей дверь, достала из тумбочки банку тигровой мази и стала растирать мне спину.

В розовой, наполненной светом красного неба глубине я шарил по ровной гладкой стене. Вода стала горячее, и плавать было жарко. Я чувствовал, что долго не выдержу. Стена нескончаемо тянулась вдаль, вниз и вверх, и я понимал, что ничего не найду.

«Может быть, дверь откроется в любом месте?» – подумал я и закричал:

– Мама! Открой! Открой! – кричал я, ударяя в стену кулаками и всем телом.– Я хочу с тобой жить! Я только тебя люблю! Только тебя! Открой!

Дверь открылась… Круглый туннель возник передо мной в стене, и я поплыл по нему, петляя многочисленными поворотами. Я повернул еще раз и в ужасе замер. В темно.красных сумерках неподвижно висел огромный черный осьминог. В щупальцах его было зажато по свече, и он медленно кружил ими перед собой, в упор глядя на меня круглыми злыми глазами. Осьминог не нападал, но немое кружение свечей было страшнее нападения. В нем пряталась угроза, от которой нельзя было укрыться, как от колдовства. А может, это и было колдовство? Я развернулся и изо всех сил поплыл назад к двери. Осьминог пустился за мной. Туннель ушел вниз глубоким колодцем, и воск со свечей потек прямо мне на спину. Я выгнулся от нестерпимого жжения, но выплыл из туннеля и, схватив дверь за ручку, потянул на себя, чтобы закрыть. Тут я увидел, что ко мне плывет бабушка. Она сунула руку в карман, и навстречу мне зазмеилось что.то длинное.

– Ну что, предатель, шарфик.то забыл,– сказала бабушка.– Я принесла. Принесла и удавлю им…

Я закричал, бросился обратно в туннель и захлопнул дверь. Бабушка стала звонить.

– Кто там? – спросил кто.то маминым голосом.

– Я, сволочь! – ответила бабушка.

– Что ты хочешь?

– Открой немедленно!

Я бросился прочь обратно по туннелю и неожиданно выплыл на поверхность. Черные птицы носились вокруг меня, и за шумом их крыльев слышался бабушкин голос!

– Такая сука, что выдумала! Увела… О.ой, что сделала с ним! По метели через всю Москву… Насквозь простужен, как поднять его теперь! Саша! Сашенька… Чем ты его намазала?! Чем ты намазала его, сволочь?! Чтоб тебе печень тигровой мазью вымазали! Там салицил, у него же аллергия! Будь ты проклята! Будь ты каждым проклята, кто тебя увидит! Будь ты каждым кустом проклята, каждым камнем! Где пальто его? Отец в машине сидит ждет!

Черные птицы слетелись в плотные, стаи и бросились на меня. Я отбивался, но они хватали меня клювами за руки, за шею, переворачивали и говорили бабушкиным голосом:

– Привстань, любонька. Привстань, деда ждет нас. Протяни руку в рукавчик. Помоги, сука, видишь, он шевельнуться не может? Что сделала с ним? Чтоб тебя за это, мразь, дугой выкрутило! Помоги, сказала, что стоишь?!

Черные птицы бросились мне на голову, залепили лицо. Я схватился руками за глаза, разорвал пелену шумящих крыльев и увидел бабушку. Она натягивала на меня вязаный шлем. Мама, плача, застегивала на мне пальто.

– Сашенька, идти можешь, солнышко?– спросила бабушка.– Только вниз спустимся, там деда нас на машинке повезет. Что сделала с тобой курва эта?.. Что ж ты пошел, дурачок, за ней?

Шлем налез мне на глаза, но птицы стащили его и снова закружились надо мной. Я нырнул и решил спрятаться от них в туннеле.

– Поможешь снести его, видишь, он идти не может! – слышал я бабушкин голос, уплывая в глубь жаркой розовой воды.– И больше, сука, не увидишь! Карлик твой прокатится.вернется, плодите с ним уродов себе, а к этому ребенку близко больше не подойдешь! Бери, сволочь, под другую руку, пошли вниз! Что?! Что ты сказала?! Да я с тобой, знаешь, что сделаю…

– Люди, помогите! – прорвался откуда.то мамин крик.

– Боишься?! Правильно боишься! Думала, я только кричать способна? Голову проломлю сейчас лампой этой! Я душевнобольная, меня оправдают. А совесть чиста будет, сама родила, сама и гроб заколочу. Пошла отсюда! Сама донесу. Хватит сил и на мощи его, и на тебя еще, гниду, останется.

Я подплыл к отверстию туннеля и хотел в нем спрятаться, но почувствовал, как что.то обхватило меня под мышками. Я обернулся. Это был осьминог.

– Лифт вызывай, видишь, руки заняты? – сказал осьминог бабушкиным голосом и, обвив меня щупальцами за грудь, потащил прочь от стены. Сопротивляться было невозможно. Спасительное отверстие туннеля понеслось от меня, уменьшаясь до размеров точки, и вдруг вспыхнуло ярким красным огнем на серой стене. Стена раздвинулась створками, из.за которых хлынул желтый свет, а вдалеке я увидел себя в пальто и в красном шлеме на руках у бабушки. Зеркало… Лифт…

– Потерпи, кутенька, скоро дома будем,– прошептала бабушка мне на ухо и, повернувшись, сказала:

– И запомни: ни звонить, ни приходить больше не смей. Нет у тебя ребенка! Ты не думай, что, если он пошел за тобой, ты ему нужна. Я.то знаю, как он к тебе относится. Он тебе сам скажет, дай только поправиться… Ты что делаешь, сволочь?! – закричала бабушка вдруг.

Зеркало и желтый свет закрылись створками, и осьминог в темноте стал крутить меняв разные стороны. Красный огонек прыгал перед глазами, но вот он исчез, и я понял, что теперь целиком во власти тянущих меня щупалец.

– Пусти! Пусти, убью! – кричала где.то в темноте бабушка.

– А убивай, мне терять нечего!

Хватка осьминога вдруг ослабла, я почувствовал, что лечу.

– Упал! Упал, Господи! – слышал я далекие крики.– Ты что делаешь? Посмотри, что с ребенком твоим! Психопатка, ты что мать в грудь толкаешь? Ах ты, сволочь! Смотри.ка, сильная! Психопатки все сильные! Ребенок! Ребенок на полу лежит! Ах ты, отродье… Чтоб тебе отсохла рука эта! Справилась, сволочь, со старухой больной? Ну сейчас я отца приведу! Попробуй только дверь не открыть! С милицией выломаем! Ребенка подними, лежит на камнях холодных…

Мама взяла меня на руки и отнесла в квартиру. Она положила меня на кровать, сняла с меня пальто и шлем, укрыла одеялом. Я остался в спокойной темноте и заснул.

– Ну, сволочь, сейчас будет тебе,– говорила бабушка под дверью маминой квартиры.– Отец за топором пошел, сейчас дверь будем ломать. Выломаем, я тебе этим же топором голову раскрою! Открой лучше сама по.хорошему! У отца и в милиции знакомые есть, и в прокуратуре. Карлика твоего в двадцать четыре часа выселят, не думай, что прописать успеешь. По суду ребенка отдашь, если так не хочешь. Отец уже на усыновление подал. А тебя прав родительских лишат. Отец сказал, что и машину свою не пожалеет ради этого, перепишет на кого надо. Что молчишь? Слышишь, что говорю? Открой дверь… Затихла, курва? Я знаю, что слышишь меня. Ну так слушай внимательно. Я в суд не буду обращаться. Я тебе хуже сделаю. Мои проклятия страшные, ничего, кроме несчастий, не увидишь, если прокляну. Бог видел, как ты со мной обошлась, он даст этому свершиться. На коленях потом приползешь прощения молить, поздно будет.– Бабушка прижалась губами к замочной скважине.– Открой дверь, сволочь, или прокляну проклятием страшным. Локти до кости сгрызешь потом за свое упрямство. Открой дверь, или свершится проклятие!

osnovi-napravleniya-reshayut-problemi-uluchsheniya-fizicheskogo-razvitiya-i-fizicheskogo-sostoyaniya-uchashegosya-zadachi.html
osnovi-nejropsihologii-itogi-gak-trudoustrojstvo-i-vostrebovannost-vipusknikov-upravlenie-kachestvom-podgotovki-specialistov.html
osnovi-obespecheniya-ekologicheskoj-bezopasnosti-himicheskih-proizvodstv-s-ispolzovaniem-metodov-analiza-riska-risk-terminologiya-klassifikaciya-podhodi-k-normi.html
osnovi-obshej-psihologii-rubinshtejn-stranica-24.html
osnovi-obshej-psihologii-rubinshtejn-stranica-29.html
osnovi-obshej-psihologii-rubinshtejn-stranica-38.html
  • diploma.bystrickaya.ru/voprosi-i-otveti-po-gosekzamenu-mgsu-misi-2004g-chast-16.html
  • writing.bystrickaya.ru/dvadcat-devyat-richard-bah-most-cherez-vechnost.html
  • college.bystrickaya.ru/1-romantizm-kak-hudozhestvennoe-napravlenie-i-hudozhestvennij-metod-svoeobrazie-nemeckogo-romantizma-jenskaya-i-gejdelbergskaya-shkola-romantikov.html
  • report.bystrickaya.ru/ispolzovanie-naglyadno-obraznih-sredstv-na-zanyatiyah-po-horeografii-kak-sredstvo-dostizheniya-kompleksnih-obrazovatelnih-celej.html
  • composition.bystrickaya.ru/pervij-kanal-novosti-25-09-2008-borisov-dmitrij-18-00-21.html
  • diploma.bystrickaya.ru/veksel-specifika-raboti-s-vekselyami-v-rossii-chast-11.html
  • institute.bystrickaya.ru/glava-devyataya-nakanune-velikoj-otechestvennoj-vojni-georgij-konstantinovich-zhukov.html
  • institut.bystrickaya.ru/tema-8fizicheskij-uroven-physical-layer-kurs-lekcij-po-discipline-kompyuternie-seti-i-telekommunikacii-dlya.html
  • writing.bystrickaya.ru/glava-iiisravnenie-perevod-s-kitajskogo-i-kommentarii-aleksandr-nikolaevich-ignatovich.html
  • institute.bystrickaya.ru/glava-4-eta-kniga-posvyashaetsya-lyudyam-kotorie-zanimalis-razvitiem-moej-lichnosti.html
  • exchangerate.bystrickaya.ru/ekonomicheskij-rost-i-socialnoe-razvitie-leningradskoj-oblasti.html
  • tests.bystrickaya.ru/metapoetika-federiko-garsii-lorki.html
  • spur.bystrickaya.ru/krimskij-period-ocherki-istorii-i-kulturi-grekov-ukraini-ot-antichnosti-do-nashih-dnej.html
  • desk.bystrickaya.ru/osnovnie-temi-nauchnoj-programmi-konferencii.html
  • uchit.bystrickaya.ru/tema-410-podgotovka-uchreditelnih-dokumentov-apteki-i-dokumentov-dlya-licenzirovaniya-farmacevticheskoj-deyatelnosti.html
  • upbringing.bystrickaya.ru/lekciya-15-10-1997.html
  • college.bystrickaya.ru/4-dohodi-proekta-federalnogo-byudzheta-stranica-3.html
  • school.bystrickaya.ru/audit-raschetov-po-zarabotnoj-plate-i-edinomu-socialnomu-nalogu-chast-2.html
  • knowledge.bystrickaya.ru/obem-ipotechnih-kreditov-na-yuzhnom-urale-viros-v-desyat-raz-v-chelyabinske-proshla-konferenciya-po-problemam-kreditovaniya-zhilishnogo-stroitelstva.html
  • kolledzh.bystrickaya.ru/avtomatizirovannie-sistemi-nauchno-tehnicheskoj-informacii-respublikanskih-i-mezhotraslevih-territorialnih-centrov.html
  • writing.bystrickaya.ru/invariantnie-svojstva-ortogonalnogo-proecirovaniya.html
  • paragraf.bystrickaya.ru/xvi-gorodskaya-nauchnaya-prakticheskaya-konferenciya-shag-v-budushee-municipalnoe-obrazovatelnoe-uchrezhdenie-gimnazii-33.html
  • lecture.bystrickaya.ru/avrora-v-rimskoj-mifologii-boginya-utrennej-zari-otozhdestvlyaemaya-s-grecheskoj.html
  • writing.bystrickaya.ru/filosofiya-srednih-vekov.html
  • crib.bystrickaya.ru/harakteristika-rukovoditelya-sposobnogo-upravlyat-soboj-socialnaya-psihologiya.html
  • kolledzh.bystrickaya.ru/6usloviya-opredelyayushie-kachestvo-podgotovki-specialistov-k-otchetu-filiala-o-samoobsledovanii.html
  • upbringing.bystrickaya.ru/lekciya-vvvedenie-v-obshuyu-psihopatologiyu-psihopatologiya-chuvstvennogo-poznaniya-gallyucinacii-stranica-10.html
  • universitet.bystrickaya.ru/sv-kallist-karavario-novosti-27.html
  • education.bystrickaya.ru/1-soderzhanie-predprinimatelskoj-deyatelnosti-3-stranica-16.html
  • prepodavatel.bystrickaya.ru/temi-dlya-obsuzhdeniya-mi-radi-predostavit-vam-pervij-v-istorii-filiala-mgsu-v-gminske-nomer-psihologicheskogo.html
  • knigi.bystrickaya.ru/rozhdestvenskaya-yolka-scenarij-detskogo-prazdnika.html
  • composition.bystrickaya.ru/okolotin-v-s-o-51-volta-stranica-3.html
  • institut.bystrickaya.ru/tema-lekcii-metodi-gosudarstvennogo-regulirovaniya-denezhnih-potokov-organizacij.html
  • kolledzh.bystrickaya.ru/7mezhdunarodnoe-sotrudnichestvo-v-oblasti-obespecheniya-bezopasnosti-dorozhnogo-dvizheniya.html
  • nauka.bystrickaya.ru/uchebnik-moskva-stranica-16.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.